ВИКТОР ШЕНДЕРОВИЧ:
«В «КУКЛЫ» БОЛЬШЕ НЕ ИГРАЮ»

Когда произносишь его фамилию, люди обычно удивляются: «А кто это?» Когда уточняешь: «Автор «Кукол», вспоминают: «Ах, да!» и начинают улыбаться. Сейчас будем улыбаться вместе.

- Виктор Анатольевич, вы всю жизнь живете в Москве?

- Я родился сорок один год назад в Москве, на Чистых прудах. С тех пор я москвич и нисколько об этом не жалею. Конечно, были моменты, когда я вдруг начинал остро ощущать свою оторванность от мира. Мне становилось очень обидно, что, кроме Москвы и других российских городов, я больше ничего не видел, и я хотел посмотреть Париж, Нью-Йорк, Иерусалим. Мне почему-то казалось, что там лучше. Когда началась всеобщая эпидемия отъездов (конец восьмидесятых – начало девяностых), я потерял много хороших знакомых (почти полтелефонной книжки съехало), у меня тоже возникало стадное чувство. Я задавался вопросом: «А не дурак ли ты, Виктор, если все туда бегут, а ты здесь остаешься?» Потом, когда я съездил – и туда, и сюда, - я еще больше полюбил Москву. Это мой город. Притом абсолютно не важно, хороший ли он или плохой. Он мой. Только здесь я имею право говорить то, что я говорю. Безусловно, и в Израиле есть над чем смеяться. Но лучше пусть они сами над этим смеются. Я же должен смеяться у себя дома.

- Заграница не произвела на вас впечатления?

- Почему? Мне все очень понравилось. Но ощущение того, что я буду только туристом, не проходило ни на минуту. Я даже не пытался его отогнать. Я ведь привык верить себе и своим ощущениям. Это как с женщиной: можно, конечно, заставить себя полюбить, но зачем?

- Можно узнать, кто ваши родители, есть ли братья, сестры?

- Сейчас родители на пенсии. Моя мама была преподавателем в техникуме. Отец инженером. Хотя и у одного, и у другого была, если можно так сказать, не сложившаяся творческая биография. По разным причинам. Мать была профессиональной скрипачкой, но однажды она «переиграла» руку и была вынуждена осваивать другую профессию. Отец в первую оттепель успешно публиковался, естественно, под псевдонимом. Его фельетоны с 1959 по 1962 год печатались и в «Литературке», и в «Крокодиле». Кстати, он был лауреатом премии «Крокодила». И о том, что он делал, хорошо отзывались даже признанные мастера жанра. Но через некоторое время писать стало практически невозможно. Может быть, это немного высокопарно звучит, но мой отец – очень честный человек. То, что он хотел писать, уже перестали печатать – оттепель закончилась. А то, что можно было напечатать, не устраивало его. На этом его писательская карьера закончилась.

Могу сказать, что отец для меня до сих пор остается серьезным авторитетом в области литературы. Хотя в плане статуса я продвинулся дальше, чем он, его похвала и его одобрение для меня очень важны.

У меня есть старший брат. Сергей – технарь, программист. У него абсолютно по-другому устроены мозги.

Самое забавное, что он еще и рыжий!

- Интересно, кем вы хотели в детстве быть?

- Меня тянуло к публичности. Сперва я хотел быть клоуном. Потом мечтал стать актером. Более того, я сделал конкретные шаги в этом направлении: еще в школе, в девятом классе, поступил к театральную студию Олега Табакова.

С этим была связана моя первая специальность. Я очень серьезно врос в театр. Играл в спектаклях Табаковской студии. Моими однокурсниками были Сережа Газаров, Лариса Кузнецова, покойные Игорь Нефедов, Лена Майорова.

Потом была армия, аспирантура в Щукинском училище. А потом я восемь лет преподавал сценическое движение в театральных институтах. В общем, это была очень серьезная работа.

- Как вам служилось в армии?

- Смешно уже то, что служить я попал в Брежневскую (!) мотострелковую образцовую дивизию. Она была дислоцирована в Чите. И, в общем, там мне досталось по полной программе. Причем не только в виде «неуставных отношений». Там и уставных хватало. Это же образцовая дивизия. На самом деле, для того, чтобы довести человека до суицидального состояния, никакая дедовщина не нужна. Достаточно Устава… Совершенно запросто.

- Если бы родители «отмазали» вас от армии, у вас не было бы угрызений совести : мол, другие ребята служат, а у меня режим особого благоприятствования?..

- Не исключено, что какой-нибудь легкий комплекс у меня и возник бы. Не знаю. Но мне кажется, я ничего против «отмазки» не имел бы. Другое дело, что теперь, задним числом, я могу сказать: не пойди я в армию, моя жизнь могла бы сложиться совсем по-другому. Потому что именно в армии я приобрел собственный, а не заимствованный опыт.

Понимаете, до этого я бултыхался на уровне сливок общества. Табаков приводил к нам на курс разных хороших людей: Розова, Катаева, Маркова, Высоцкого, В круг моих друзей и знакомых входили артисты, музыканты, художники. Я общался с Константином Райкиным, Авангардом Леонтьевым, Валерием Фокиным. Вот и я считал, что они и есть весь советский народ. Но, увы, это был всего лишь круг моего общения. В армии же я приобрел довольно адекватное представление о стране проживания.

Я и раньше марал бумагу разными стихами (много чего было накорябано), но нечто осмысленное, интонационно свое пошло только после армии.

- К сожалению, вас знают исключительно как автора сценария «Кукол». Расскажите, пожалуйста, о вашей писательской деятельности.

Опубликовано было очень мало из того, что я считаю для себя важным. Так получилось – именно получилось, - что я стал писателем-сатириком. Так монетка легла. Она могла лечь и на другую сторону. Но, видимо, какой-то смысл в этом был. .. Я писал рассказы, стихи. Вполне лирические стихи и весьма серьезные рассказы, но некоторый иронический тон в них существовал всегда.

Один из первых моих серьезных рассказов был о том, как солдаты в течение суток издевались над крысой. Я сам был свидетелем этой чудовищной сцены в Забайкалье, когда меня сослали на дивизионный хлебзавод за разложение личного состава (беседами, беседами!). Поймав крысу, солдаты целые сутки со знанием дела, методично и размеренно ее убивали. Понять это было можно. Ведь до сих пор все это проделывали над ними. И вот теперь внутренний фашизм и желание насилия вырвались наружу. Среди палачей были и молодые, и «деды», в этот момент они объединились. Ну, разумеется, я не мог заступиться за несчастную крысу. В этом случае я тут же оказался бы на ее месте. Но увиденное произвело на меня очень сильное впечатление.

Рассказ «Крыса» было первое, что я написал. Вернувшись из армии, я стал носить его по редакциям. В редакциях на меня смотрели выпуклыми глазами. Когда я спрашивал, почему редакторы не хотят печатать рассказ, мне объясняли, что это поклеп на Советскую Армию.

В редакции «Иностранной литературы» меня спросили, хочу ли я увидеть свой рассказ напечатанным. Я очень обрадовался и сказал «да». Тогда женщина-редактор обнадежила меня: «Это можно сделать. Но тогда это будет перевод». «То есть как перевод?» – спросил я. «Так. Ваш перевод с испанского». Она предложила мне перенести действие из Забайкалья куда-нибудь в Гватемалу или Гондурас, короче туда, где правит хунта. Павла превратить в Пабло. Ивана – в Хуана. А вместо крысы сделать опоссума. Солдаты хунты затравили опоссума. Получался такой вот антивоенный рассказ прогрессивного молодого гватемальского писателя. Авторизованный перевод Шендеровича… У меня было ощущение, что моя крыша прощается со мной. Происходило нечто фантасмагорическое. Она спросила: «Хотите?» Я честно сказал: «Нет». Тогда она спросила: «Почему?» Я ответил, что не знаю, кто такой опоссум. Она сказала: «Я тоже». Но я все равно не согласился. В общем, так и не стал я переводчиком прогрессивных испаноязычных писателей из Гватемалы и Гондураса. А рассказ, кстати, до сих пор так и не опубликован.

- Когда вас впервые напечатали?

- В восемьдесят третьем году. Это была какая-то маленькая пародия в «Литгазете» на шестнадцатой полосе. Саму эту пародию я сейчас, конечно же, постыдился бы публиковать. Но ощущение свое помню до сих пор очень остро. Это ощущение полного счастья.

- Сегодня вы пишете?

- Когда меня начали печатать, я перестал писать. Такое бывает. Дело в том, что в последнее время, начиная с «Кукол», я очень плотно влез в телевидение. Или оно в меня. И последние два с половиной – три года я существую в еженедельном режиме, и уже на чисто литературные упражнения у меня почти не остается времени. Хотя кое-что время от времени я пишу.

- Теперь расскажите, пожалуйста, о «Куклах».

- То, что возникло само сочетание «Куклы Шендеровича», очень забавно. Я теперь за все в ответе, как советский человек. Это все случилось, когда было уголовное преследование, и как бы в качестве лица программы был выставлен на пресс-конференцию именно я. Режиссеров ведь двое, а автор сценария был один. Я сел рядом с Малашенко. С тех пор программу начали называть «Куклами» Шендеровича. Хотя с тем же правом это могли быть и «Куклы» Пичула и Левина.

- Давайте все-таки поговорим о «Куклах». Как ни крути, но это ваш коронный номер. С чего все началось?

- Сама идея уже давно существовала во Франции. Но в виде набора сцен. Цельные же пьесы стали делать только мы. То есть подчинение передачи единому сюжету – наша задумка. Если говорить об авторах концепции, то это Пичул, Левин, Григорьев и я. Мы вчетвером это и осуществили.

Началось с того, что Григорьев привез из Франции эту идею. Но рисунка, сценария программы еще не было. Было известно только одно: политики превратятся в кукол. А как и что – не понятно. И вот в течение полугода мы искали язык. Первые пробы с тем, что в итоге вышло в эфир, не имели ничего общего. Но постепенно нашлось решение: мы стали находить в литературных произведениях отзвуки сегодняшних событий и вплетали сегодняшних героев в контекст классических произведений. Можно сказать, что мы пришли к сегодняшним «Куклам» методом тыка. Главное было почувствовать, когда ты ткнул туда, куда нужно. Потом мы еще учли чисто советскую специфику обязательного среднего образования: для того чтобы зрители понимали, откуда у наших сюжетов ноги растут, мы закладывали в основу передач сюжеты из программы средней школы. Вот вам «Гамлет». Вот «Ревизор»…

- Какую цель вы преследовали, запуская в эфир ваши «Куклы»?

- Да не было никакой цели. Сказать, что мы хотели заработать денег, будет правдой: литературой, как известно, не заработаешь, а телевидением можно. Будет правдой и то, что мы хотели сделать хорошую, зрелищную, развлекательную программу. Будет правдой также сказать, что мы хотели публично высказать то, что думали.

- Просто высказаться? Или попытаться как-то повлиять?

- Вы же сами знаете, что вода камень точит. Ну, конечно же, в какой-то мере и повлиять… Мы прекрасно понимали, что вряд ли нам одним удастся изменить что-либо, но поучаствовать всегда полезно.

- Вы не предвидели неприятности, которые у вас возникли с прокуратурой?

- Ну какие же это неприятности! Это был подарок – бесплатная рекламная кампания, проведенная Генпрокурором Алексеем Ильюшенко. Он ведь сделал нас знаменитыми. Наверно, могли быть и серьезные последствия. Но, как говорится, волков бояться – в лес не ходить.

- Откуда в вас была такая уверенность, что здравый смысл восторжествует и все завершится благополучно?

- Все-таки год на дворе был девяносто пятый, а не наоборот – пятьдесят девятый. Это сейчас я так легко обо всем говорю. На самом же деле тогда все было очень противно и стремно. При этом общественное мнение, резко ставшее на нашу сторону, нам здорово придавало сил.

Из отрицательных ощущений мне запомнились мерзкие допросы в прокуратуре. А из положительных – письма, которые я получал от сочувствующих. Это были очень теплые письма со словами поддержки. Нас поддерживало подавляющее большинство – и морально, и не только морально. Одна бабушка из-под Пензы прислала мне письмо, в котором подробно описала, какой у нее дом, коровка, свинка, огород, картошечка, лучок, грибы, лес, речка, а закончила свое послание такими словами: «Приезжайте, дорогой мой Виктор. Здесь вас никто не найдет».

Запоминаются почему-то в основном гадкие письма. Когда хвалят, просто приятно и хорошо. Но об этом быстро забываешь. Но когда тебе пишут, какой ты вредный и что правильно тебя преследуют, такое письмо запоминается. Я даже один раз ответил, потому что корреспондентка позволила себе высказываться от имени всего народа, а меня это взбесило. Ну, не нравится ей Шендерович. Терпеть ты не можешь «Куклы». Ну и на здоровье! Но при чем тут народ? В письме я попросил эту даму в следующий раз, если она вдруг вздумает мне написать, писать от своего имени. Больше посланий мне от нее не приходило.

Мнения политиков до нас доходили только через неофициальные каналы. Некоторые нас хвалили. Я получил книжки от Лебедя, Явлинского, Зюганова. Через какое-то время многие поняли, что наша передача – реклама для них. На одной из презентаций Коржаков сорок минут объяснял мне, что президента надо любить. Я ему объяснял, что люблю президента, но странною любовью…

- Когда вы общались со следователем, у вас было ощущение, что он просто издевается над вами или искренне верит в противозаконность и вредность вашей передачи?

- Он просто делал свою работу. Как бы совершенно нормальный человек. Гладкий, мягкий. Без каких бы то ни было эмоций. Ему сказали расследовать, вот он и расследовал. Нравственность вообще не входит в его компетенцию. Говорить с ним о нравственности – все равно что говорить о религии с крокодилом.

Длилось это полгода и закончилось тем, что посадили господина Ильюшенко. Потом сменились еще два прокурора. А потом выяснилось, что не было не то что состава преступления, но и события преступления. Мне, уже как налогоплательщику, хотелось спросить у них: «Господа, а чем, собственно говоря, вы занимались полгода?» Не у кого спрашивать. Некому задавать такие вопросы.

- Какую из своих передач вы считаете наиболее удачной?

- Вообще-то это не мое дело – давать оценку передачам, над которыми, кроме меня, работали несколько человек. Было несколько сюжетов, которые мне кажутся вполне достойными. «Поезд «Москва-Россия», «Воспоминание о будущем», «Терминатор Иванович». Но были и неудачи. О них я тем более не хочу говорить. Ведь неудачи тоже не только мои.

- Говорят, что некоторые политики вам предлагали большие деньги за то, чтобы вы сделали им куклу. Это правда?

- Что было, то было. Но имен, кроме Брынцалова, я называть не буду. Что вы! Я уже пуганый… Могу сказать только, что это довольно известные люди. Обычно предлагали десятки тысяч долларов. Брынцалов предложил миллион.

- Виктор, если вы знаете, что вам «клиент» – кремень, язык за зубами держать умеет и о вашей сделке на несколько десятков тысяч долларов, кроме вас двоих, никто не узнает…

- Что бы я тут ни ответил, я буду идиотом. Если я отвечу: «Нет! Я честный», мне никто не поверит. Если скажу: «Да»… Надеюсь, вы не подозреваете меня в бескорыстии? Деньги нужны. Большие деньги нужны тем более. Честно говоря, все зависит от того, кто предложил деньги и за что предложил деньги.

- Предположим, это человек, который вам симпатичен и взгляды которого не противоречат вашим.

- Не знаю. Не готов ответить на этот вопрос. Потому что я должен быть уверен, что, уплатив обещанную сумму, он не будет вторгаться в содержание программы. Ведь почему исключен господин Брынцалов? Потому что тот миллион, который от него мне привезет бритоголовый человек, в случае если Брынцалову что-то в нашей передаче не понравится, тот же бритоголовый человек заберет обратно, да еще и выстрелить может на память о встрече.

Что касается кого-то другого, то тут нужно говорить конкретно. Но я предпочел бы, чтобы это делалось официально. Если бы он давал деньги в программу, а его кукла соответствовала бы его реальному политическому весу, то это был бы идеальный вариант.

- Какие источники информации вы использовали, составляя сценарий очередной передачи?

- Телевизор и газеты. Никаких других источников

- Когда вы почувствовали, что пора прощаться с «Куклами»?

- Когда я утратил свежесть восприятия. Я месяцев восемь подряд писал программу бессменно. Каждый понедельник я выдавал по семь-восемь страниц, по маленькой пьесе. Я подустал.

- В чем суть вашего нового проекта?

- Программа называется «Итого». В названии передачи слышится легкая пародия на программу «Итоги», выходящую на том же канале. Если «Итоги» – серьезная аналитика, то «Итого» – аналитика ироничная, обывательская. Не аналитика человека, вхожего в коридоры власти и имеющего большое влияние, а аналитика простолюдина. Это то, что я всегда хотел делать. Я сам человек из толпы, из метро, и мне этот статус очень нравится. Я не хотел бы быть человеком из «мерседеса». Хотя на машине ездить удобно, я этого все равно не хочу. Там угол обзора меняется. Из метро лучше видно. Особенно общественную жизнь.

Кроме меня, в этом проекте участвуют наши эксперты – поэт Игорь Иртеньев, психиатр и карикатурист Андрей Бильжо и Михаил Шевелев из «Московских новостей».

Отклики уже имеются. Интерес публики есть. Но скандала нет. И не надо. Я предпочту, чтобы популярность передачи росла без скандала.

- Расскажите, пожалуйста, о жене и дочери.

- Они у меня обе первые. Жену зовут Людмилой. Я познакомился с ней на дне рождения у нашего общего друга. Они оба работали в «Московском комсомольце». Это было в восемьдесят четвертом году. А в восемьдесят пятом поженились.

В восемьдесят шестом у нас родилась дочка Валя. Она и является главой нашей семьи. По степени важности. Все принимаемые решения визирует она.

- Виктор, какую из своих миниатюр вы могли бы предложить читателям «Девичника»?

- Пожалуйста… Инспекция…

Инспектор: Мы получили информацию о воровстве на вашем ракетном крейсере.

Офицер: Воровство? На крейсере?

Инспектор: Да.

Офицер: Это абсолютно исключено.

Инспектор: Где он у вас?

Офицер: На пятом пирсе.

Инспектор: Пройдемте на пятый пирс.

Офицер: Чего зря ходить? Мы на нем стоим.

Инспектор: А где же ракетный крейсер?

Офицер: Какой ракетный крейсер?

Андрей МАРТЫНЮК

Девичник © декабрь 1999